Среди океанских волн затерялся остров, чьи берега изрезаны столь причудливо, будто некогда он был салфеткой, да попал в детские руки под новый год. Салфетка была белой, края заснеженными и холодными, но не весь год. Случались там весна и лето, и были они зелены, будто над тем островом искрошили изумруд. Простите за такое вступление, не свойственное коротким статьям, но когда прочтёшь книги тамошних авторов, невольно проникаешься исландским духом. Это Исландия — земля потомков славных северных мореходов. Но те этнические связи давно прерваны, и вряд ли они понимают друг друга при встрече. Исландский язык — это песня скальда. О, сказания (саги) той стороны, они и поэтичны, и полны бытовых мелочей, в них трагедии сами собой разворачиваются на фоне скал и болот, а ручьи мутнеют от крови, но быстро очищаются. Эта земля рожает больше поэтов на душу населения, чем все народы. В незапамятные времена местные скальды получали заказы от английской и датской знати написать пару вис (строф), восхваляющих заказчика. Так причудливо звучали эти самые висы для уха. Об одном из таких скальдов и рассказывает в своей тетралогии «Свет мира» Халдур Лаксснес, который, судя по лёгкости и яркости изложения, и сам является скальдом.

Скальдов там, как уже упоминалось, немало, и каждый заброшенный хуторок на отшибе фьорда может явить своего, но живётся им тяжело. Особенно таким – влюблённым и кротким. Детство героя не задалось: рос он среди чужих и злых, на побоях, удар коня надолго свалил его в постель. Удивительно, но кротость и смирение не лишили юного скальда влюблённого взгляда на людей. Не зря говорят: любовь вырастает из смирения и терпения. В древних сагах исландцы-язычники не признавали юной любви. Такой, какая вспыхнула между Ромео и Джульеттой. Они напрямую называли такое чувство «похотью» или, чтобы не обидеть молодых, страстью. Саги полны мести, ревности, подлости — подвиги и мерзость уживаются под одной крышей, всё как в жизни обыкновенной. Любовь устраивалась разумно: старшие присматривали пару, уговаривались о приданом и наследственных делах, честно предупреждая: твоя будущая невеста, конечно, красавица писаная, но стерва ещё та.

Вот и главный герой книги, хоть и живёт в мире любви, но любовь в себе не признаёт. И вообще всякие там христианские морали отвергает. Он скальд, язычник, поэзия и образ мысли языческие — и что с того, что протестантский приход заботится о нём?

Позвольте маленькое отступление, сделанное мною специально для женской половины моих читателей. Заметил: как только поднимаю политику, статистика в кабинете окрашивается в мужской цвет. Не спешите бежать, милые воздыхательницы, ведь романические настроения всегда вспыхивают на фоне политики. Часто вы сами становитесь зачинщицами, подталкивая благоверных к поступкам. Мужчины говорят о самостоятельности, в сагах они герои с мечами и секирами, но женщины шепчут им на ушко — и днём, особенно ночью — такие вещи, что вскипает буйная кровь, пылает ревность, и гордый муж готов превратиться в дикого вепря. А христианин с лёгкостью обращается к языческой морали.

Герой мужает, исцеляется девушкой вопреки предсказаниям. Он по-прежнему верен любви, не замечая её, кроток и стоек: подличать или жить, невзирая на лица, стараясь в каждом мерзавце найти человеческое, хоть на потаённом дне, под слоем болотной гнили. Боже, как он наивен, и смешон местами, и как он велик в своей верности человеку. Вокруг кипят страсти нешуточные, далеко не гуманного характера. На улице тридцатые годы прошлого столетия. Новая сила будоражит «истинных исландцев», схлёстывает «трудящихся» и тех, кто хочет красоваться в бесплатных брюках от «директора вольного экономического общества». Вмешивается местная власть, вернее те, кто хочет ею обладать, рвутся в альтинг, рассыпая по дороге мелочь, чтобы вернуть сторицей на государственном уровне. Эйниры превращаются в полноценные золотые кроны.

А наш глупый скальд строчит по ночам висы и саги, напрочь отказывается от разумной деятельности, приносящей прибыль. И удивительно: женщины любят его, с первого взгляда усматривая в чистых лучистых глазах нечто, что заставляет их отвращаться от земного ради никчёмных небесных радостей, которым цена на земле — грош. Дельцы, оскорбив его невинное сердце, откупаются кронами. В нём есть что-то, что делает его униженным и возвышенным одновременно. Время будто не замечает его — оно ветер, сквозящий мимо, когда он любуется миром. Его имя переводится как Свет мира.

Не отказывайтесь, дамы, от политики и футбола — мужчины пинают мяч ради вас. И славу ищут, и возносятся, и становятся жадными — ради вас. Кроме скальда. Из ревности, из чувства собственника, вы стараетесь замутить в его глазах то, что когда-то сумели разглядеть в потаённой глубине неприкаянного человека. Вы не понимаете его любви — в ней нет собачьей верности, когда одного лижу, другого кусаю. Вам хочется клятвы: я весь в твоих руках, я твой навек! А этот умалишённый убегает в поля, в горы, в отдалённые фьорды, под ледники, куда угодно, лишь бы сохранить Голос. Голос — и есть сама любовь! Но он исландец, язычник, некогда мирно договорившийся с христианством о сосуществовании — не мечом и огнём. И кто кому больше уступил в том договоре — не вполне ясно.

Битвы мира его не волнуют, права собственности — тоже. Женщины бросают его, смеются — и остаются верны ему. Прочих они заставляют одевать в шелка, украшать запястья, венчать головы. Мужчины раболепствуют, считая себя на голову выше и умнее и богаче нищего скальда, который не знает даже, чем эйнир отличается от кроны. Глупец, да и только!

Мораль восстаёт и осуждает скальда, когда он покусился на честь ученицы накануне конфирмации. Произошло само собой: он подчинился естеству, она согласилась. Поначалу я возмутился: ученицу! Но они сердцем язычники, хоть читают Катехизис. И судит их отяжелевший от пьянства окружной судья, спесивый тип, гордый положением, сам не прочь подмять слабого при удобном случае.

Ещё столько камней разбросано по дорогам Исландии и не только. Но ни одного, уверен, Христос не поднял бы, к милости взывая. Не потому ли грешница была ему одному предана до конца, не убоявшись легионов и прокураторов? И не это ли рассмотрели в глазах скальда другие женщины и остались верны ему, хотя жили вполне по-земному, наживали и копили.

Роман можно назвать романом о любви, хотя герой так не считает. Живёт и живёт, и в конце восходит на ледник к своим языческим божествам.

Можно поставить и точку, если бы не одна мыслишка, неотступно преследующая меня на протяжении всего чтения. Никакой связи с чтением, но и никакого покоя от неё. Книга издана в 1969-м, события далеки — но будто о нас. Все эти «директора вольных обществ истинных исландцев», чья цель обобрать сограждан, прикрыв грабёж патриотизмом и «истинными ценностями». А этот «владелец баз», покупающий голоса автомобилем — для тех времён как полёт в космос, — признанный гений, разоривший банк, для которого убить человека — пустяк, но сколько пафоса! «Чем-то на Буншу похож…»

Почему, читая такие книги, мы так легко скинули светлую мечту и натянули «бесплатные брюки» — джинсы что ли? Скальд не стал обнажаться столь бессовестным образом. Его мечта так и не была материализована. Да и может ли быть материализован идеал? Выражен счетами в банках, количеством и качеством автомобилей в личном пользовании, съеден в ресторанах? Скальд понимал: идеал и есть свобода — всё остальное цепи, какими драгоценностями их ни украшай. Он, воспитанник древних саг, не отрицающий всей мерзостной правды, рассказанной в них, был не понят современниками, отвергнут, но сохранил веру и верность тому, что разглядели в его глазах женщины. Разглядели, но не осилили — здесь нужен не чувства, а подвиг духовный. И мы не осилили в девяностых: любовь человека к человеку, обратили её в товарно-денежные отношения. И рассчитываемся теперь сполна за «бесплатные брюки от директора вольного экономического общества».

Эх, мы…